психология
Я мысленно охватываю ноги
Кирилл
Цветков
24.07.2017

 

Слезы их пресны, жизнь ради вписки в Чистилище, сладкий сон среди руин, пир на мощах, которые сопрели от танцев под похоронные марши. Такие люди уже сами мертвы, стали наперсниками для оторванных на эшафоте времени голов.

Вечные вдовы.

Бессмертные вдовцы.

Они готовы скорбью обнять весь мир, запеленать человечество в черную ленту, убаюкать в гробу и накормить соском сырой земли. Торчащие стрелы глупости в их головах щекочет влажный зуд, высасывают через острые трубки поражение чужих, переливают свежую кровь деревянными катетерами из пульса времени. Стрелы глупости клубятся, словно змеи Горгоны. Льстят. Барабанят языками морзянку новых идей. Чувствуют себя как дома на каменной лысине гордости, нежели доставляют неудобства.

Они раздевают осины, делают их впору человеку, продают, устраивают бордель. Коронуют венками. Они плачут, но в их морщинах нет печали, они скорбят, но в церковных подсвечниках не тают свечи за упокой.

Занавес.

Боуи, Горшок, Беннингтон, взлетевшие и прикоснувшиеся огненной ладонью к земле самолеты, жертвы терактов – всех, ВСЕХ под каток скорби, всех под каток сочувственной интонации, все пухлые трупы под каток влажных коровьих глаз. Это приказ. Императив под черные знамена могильных плит. Вытопчите тишиной все голоса, всхлипы окон спальных районов. Разоряйте тоской города, разоряйте памятной скорбью, собирайтесь в поминальные стада. И польются ручья из глазниц плакальщиц, и выточит гробовщик новые города. Пусть там пахнет венками, пусть первые этажи встречают жильцов крышками гробов, пусть лопата копает лишь ямы и стелет кровати с подушками крестов. Сейте скорбь на полях бетона. Трава не расти, расти седина. Бросайте в ливень слез дрожжи эпитафий и душите спешкой воспаленную явь, перетягивайте вожжами проводов сонные артерии гор. Нас ждет триумф дигитального! Нас ждет бессмертие виртуального. Нас ждет вечный храп мертвецов.

Камень скорби, который тянет вниз улыбки, пол, пуст внутри. Веревка растянута, словно свитер. Модный аксессуар.

Скорбь стала одним из самых массовых медиапродуктов культуры и очередным разрядом, который на пару секунд реанимирует человека из комнат, сети и фантазий. Вытягивает его в паршивую, второсортную, инфантильную драматическую реальность. На сушу, где до смерти хочется существовать. Не переборщить и не жить. Лишь существовать. Жить до боли паршиво, не терпимо, опасно. Живя ты сразу помрешь. Мы не живем в янтаре комнат, а существуем. Существовать – значит сиротеть, сиротеть – значит обрести виртуальный дом, где рады даже твоей скорби.

Траур – клюв человека. Он им выстукивает гимн скорби, словно дрозд, колотит по стенкам поминок, надеясь найти в них черви лайков, слизней репостов.

Скорбь. Я долго смотрел на ее руки, лицо, шею, грудь, плечи, искал точку опоры внимания, но каждое движение сбивало, навьючивало зрачки образами, словно двугорбого верблюда. На раскаленные симптомы депрессии и скорби уже не принято выливать ведрами алкоголь и успокоительное. Нет, достаточно скорбный пост, как из полового ведра выльются витиеватые сообщения, словно праздничные ленточные конфетти, философские апперкоты, выкидыши мыслей. Из похоронного торта монитора вылезут тысячи homo erectus, которые попытаются забрать уже твой личный кусок скорби. Они его съедят, не пережевывая, и даже не подавятся.

Прилипалы, готовые перепрыгнуть в зону комфорта при помощи шеста, слепленного из гибких букв лицемерия.

Скорбь всегда была занозой для человека. Разгулом чувств и параличом характера. К сочувствующему мы всегда относились, как упавшему с инвалидного кресла человеку, который барахтается в луже своей беспомощности, цепляясь за равнодушные взгляды. Человек близорук к любви и истинному сочувствию, мы никак не можем понять, что шахту скорби можно ограбить лишь молчанием, достать руду успокоения – чугунной спиной вагонетки. Молчи, отворачивайся. От пчелиного жужжания над цветком гроба, над пыльцой, прахом плоти нет толка.

Если в социальных сетях больше 300 подписчиков, то ты обязан скорбеть. Слезы будут плавно переливаться в репосты и барабанить по синему сердцу лайков, заставляя его биться быстрее и быстрее. Чужие слезы будут ласкать тебя, а не покойника.

Такую скорбь можно сравнить с мясом, которое долго выбираешь на базаре, а после, придя домой, все равно обнаруживаешь, что тебя обманули. Как бы я не пытался объяснить человеку, что сейчас скорбь измеряется в количестве лайков, а не в количестве погибших людей. Что это наивное детское лицемерие, что один Честер стоит десятков погибших шахтеров, мне все равно показывают шмат сала, аккуратно заворачивают его, словно табак в мясную бумагу, и с ухмылкой продают по цене искреннего.

Скорбь — общественный тренд, где один теракт или громкая смерть обесценивает предыдущие.

Скорбь должна вызывать у человека естественные чувства: желание побыть одному, поесть, поспать, потрахаться. Сейчас скорбь не вызывает ничего, кроме ухмылки, которая ускорят шаг и становится улыбкой. И в этом виноваты все те, кто пытается инвестировать слезы и время в скорбные посты, все те, кто пытается раскусить лицемерие, не замечая, как скорбь перерастает в сарказм. В нечто большее и более убийственное, чем теракт или массовая казнь, суицид музыканта или предоргазменное удушье актера. Вкус поражения у всех на губах.

В этой поножовщине выжила математика. Секс, скорбь, жизнь — это математика, всех только и волнует количество партнеров, репостов и сколько цифр на ценнике. Экзистенциализм свелся к надписи «Не прислоняться» и фотографиям кладбищ с мраморной щетиной по дороге на дачу. Угол человеческого восприятия пуст. Количеству наплевать, как и где умер человек, ему важен сам факт смерти, как некий инфоповод для действий. Наверное, это вполне естественно и гигиенично.

Поделиться
fb fb fb

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *